- Ты осознал, но тебя это не остановило. Я же видела все твои дома.
Именно в этом месте я приобрел душевную травму, которая будет преследовать меня всю жизнь: фотофобию. Журналисты обожают крутиться вокруг известных людей. Они свято уверены, что наша личная жизнь интересна публике. Я, с самого начала осознававший себя «публичным» человеком, всегда этого избегал; но всё же я должен признать, ныне частная жизнь составляет часть нашей профессии. Так что мы играем роль, мы притворяемся, точно как на сцене, только без приветствий и аплодисментов. Проблема в том, что я никогда не умел притворяться: когда я вру, это сразу видно, когда мне все осточертело, тем паче.
Однажды утром я наблюдал за процессией, входящей в мой дом: фотограф, его ассистент, специалист по костюмам с кучей разной одежды, два продюсера и их шофер, гример, два парикмахера и мой пресс-секретарь в сопровождении своих двух секретарей. Интервьюер придет попозже, задержался у какой-то королевы мод. Мы собирались сделать мою первую фотографию для обложки «Jour de France»! Этот журнал желал показать, на что похож успех. Старик Дассо установил железное правило: успех должен быть молод, красив, богат, и принадлежать к белой расе. Несколько лет спустя, когда я находился наедине с ним в его огромном круглом кабинете, он мне признался:
- Если бы это зависело только от меня, я ни за что бы не позволил Вам так часто появляться в моём журнале. Вы – упрямый осел, друг мой. К сожалению, моя жена - Ваша поклонница.
Это правда. Каждый раз, когда мы с ней встречались, она мне кричала «Музыка, вперед!».
Фотограф осмотрел помещения, переставил мебель – я ненавижу, когда прикасаются к моим вещам, - один из парикмахеров в сопровождении гримера закрылись с моей женой в её ванной комнате, другой препроводил меня в мою комнату, приговаривая: «Надо это всё слегка подправить». Остальной обслуживающий персонал вольготно расположился в моей гостиной, попивая мой любимый виски. Я не припомню имени того, второго, парикмахера, но он-то уж точно вряд ли меня забудет. Пока он готовился выкрасить мне несколько прядей каштановым, чтобы оттенить мои локоны, я вырвал у него кисточку и фактически заставил его влезть на стену, держа за воротник: «Убирайся отсюда немедленно!» Затем я причесался как обычно, и пожелал видеть мою жену.
Это был шок. Леденец на палочке! Передо мной был натуральный леденец на палочке! Она, всегда такая красивая со своей падающей на лоб челкой, со своими прекрасными глазами, с длинными волосами, падающими на плечи, - они разрисовали её, как праздничный торт, и причесали как одну из тех идиоток-зубоскалок, которых можно встретить в пятницу вечером на деревенской вечеринке в техасской глубинке. Я осмотрел её с головы до ног. Не хватало только музыкальной ноты из позолоченной фанеры, воткнутой в шиньон!
- Вы принимаете нас такими, какие мы есть, или убирайтесь отсюда! Мне осточертел ваш «Jour de France», можете так и передать!
Первыми сбежали мои продюсеры, которые никогда не отличались особенной храбростью, остальные выстроились в дверях, не решаясь их открыть, в ожидании господина Журналиста Всея Парижа, ныне Всем Парижем позабытого. Мой пресс-секретарь Жиль Паке, который видал и похуже, всё уладил с ним наилучшим образом, и обложка всё-таки появилась. И всё равно для этого потребовалось, чтобы я залез в ванну, всю в розовой пене, намакияженный до кончиков волос, ресницы удлинены водостойкой тушью, у подбородка резиновый утенок. Все репортажи делаются по одному клише: фальшивый завтрак в постели, фальшивый ужин с двумя свечами и скатертью в клеточку, фальшивая прогулка влюбленной пары в саду или на набережной, и, конечно, знаменитая пенная ванна!
Так что, тем, кто твердит одно и то же, как псалом, «почему Вы никогда не улыбаетесь на фотографиях?» (ложь) или «почему у Вас всегда грустный вид?» (еще одна ложь), я советую попробовать сеанс постановочной фотосъемки.
Я убеждён, что это выражение, «вдруг ничего не осталось», поселилось в глазах Бабетты именно в процессе осуществления сотни интервью подобного рода, которые мы дали на протяжении 80-х и 90-х годов. Кажется, я даже помню, когда именно: мы последний раз вместе в нашем доме в Майами. Сидим на постели с подносом, с похоронными лицами.
- Я видела его! Ты мог бы спеть “Ma Guele”.
- Мог бы, но вышло бы хуже, чем у Джонни.
Мне понадобилось встретиться со стариком Дассо несколько лет спустя, он в то время продюсировал фильм, так называемый «Лето нашего пятнадцатилетия». Он спросил меня, слышал ли я музыку Жарра к «Доктору Живаго». Ну, разумеется!
- Могли бы Вы написать мне нечто в этом стиле для моего фильма?
Я никогда в полной мере не ощущал себя композитором, особенно пишущим для полнометражек. Я ответил, что, в крайнем случае, мог бы написать одну мелодию, не больше. И потом, где происходит действие фильма? В Довилле?
- Без обид, господин Дассо, но балалайка никогда не была исконно нормандским инструментом.
- Ну ладно. Тогда музыку к фильму напишет другой, а Вы сниметесь в нём. Режиссер – один из Ваших друзей, Марсель Жульян.
- Почему именно я?
- Чтобы доставить удовольствие моей жене.
Однажды в воскресенье, Багателль решила отвести меня на концерт Пиаф в «Олимпию». Мне было безразлично, кто такая Пиаф. «Ты должен это увидеть хотя бы один раз в жизни». До сегодняшнего дня я помню все детали. Даже её приветствие публике: она заводила одну руку за спину, чтобы уцепиться за бордовый занавес и получить возможность поклониться.
«Позже о ней напишут книги, снимут фильмы о её жизни, - и в них будет говориться только о её бокалах красного вина и наркотиках». Увы, она была права, моя бабушка. Когда Бог даёт кому-нибудь настолько переворачивающий душу голос, это никогда не бывает бесплатно. Ведь, во время велогонки Тур дё Франс, тоже не преодолевают Турмале благодаря стакану апельсинового сока!
- Ты знаешь, что на кладбище я попросила прощения у твоей бабушки?
- Да. Мы с папой слышали.
- Думаешь, она простила?
- Я думаю, она тебя уже давно простила.
- Хочешь знать, почему мне тогда пришло в голову покончить с собой?
- Нет, мама. Предпочитаю только догадываться.
- Это будут неправильные догадки.
- Ты думаешь?
Ты была молода, слишком молода, и тебе уже наскучил окружающий мир. Разочаровывающий мир картонных декораций и девушек в перьях. Задник декораций, раскрашенный акварелью, и рисовая пудра. Парни, которых приводила твоя мать, по твоему мнению, слишком часто, производили отталкивающее впечатление: каждый раз разные, и все похожие друг на друга. Ты не могла больше выносить вида её туфель. Ты ничего не ела, была худющей, кожа да кости, и на сцене ты была всегда среди статистов, в глубине – и даже не на всех представлениях, а только когда требовалось заткнуть кем-то дырку. Ты не видела перед собой никакого будущего, и считала, что приговорена состариться тут, в этой комнатенке на улице Берт. Свидание? Любовь? Друг? Ты об этом больше и не мечтала. Всё, что у тебя было – одно-единственное зеркало, и ты его разбила.
И однажды утром, - утром, которое выдалось более серым, чем обычно, - ты выпрыгнула из окна. У тебя хватило на это мужества, едва ты услышала стук деревянных каблуков твоей матери в коридоре у двери твоей комнаты. Если бы не навес бистро прямо под окном, который остановил твой прыжок без парашюта, ты бы погибла от отчаяния и нежелания жить. Но Бог – несмотря на то, что я в него не верю, - в то утро решил иначе.
- И поэтому тоже, но не только поэтому.
- Мне этого достаточно.
- Тогда ты никогда не сможешь по-настоящему узнать меня.
- Тем лучше. Мне достаточно того, что я знаю. И мои догадки стоят твоей правды.
Я никогда не любил школу. Меня бесила необходимость как-то выкручиваться во всех тех школах, куда моя Мари из Кёр-Ля-Пти, меня с таким трудом определяла. Вне её маленькой деревни, я нигде не задерживался больше одного триместра. Поскольку мой отец – который сам никогда не был блестящим учеником – каждый вечер жаловался на меня друзьям на террасе кафе «Пальмье», площадь Бланш, солист «Друзей Песни» Фред Мела посоветовал ему отправить меня в Монтсель. В колледж «на швейцарский манер» в Жуи-ан-Жоза. И мне там понравилось, к всеобщему удивлению. И я оставался там вплоть до отъезда в Рио…
Главным оправданием моего отца, когда он говорил о своем донельзя коротком периоде учебы, было «Я, господин хороший, должен был сам воспитывать сестру». И это ты мне говоришь… Я могу гордиться тем, что имею самую несносную тетку, какую когда-либо видела Франция. Ещё чуть-чуть, и сдохнуть можно.
- О! Ты мне доставил удовольствие этими словами. Я сама столько раз повторяла твоему отцу, что его сестра невыносима. Боже мой! Да она яйца сварить сама не способна. Кстати, я видела, что вы разговаривали на моих похоронах, что она от тебя хотела?
- Спрашивала, узнал ли я её. Я ответил, что она незабываема. Кстати, о похоронах: Анн-Мари, это ты?
- Да, это я.
Монтсель был колледжeм высокого класса, для детей из приличных семей. Управлял им клан Рено, который придерживался методов воспитания, практикуемых в англосаксонских колледжах. Спорт в нём занимал превалирующую позицию, с достаточно широким диапазоном оценок, чтобы улучшить средний балл, если мы «плавали» по какому-либо предмету. Распорядок дня – военная дисциплина, с всеобщим построением на подъеме флагов по сигналу «слушайте все!», затем пятикилометровая пробежка, завтрак и несколько минут на душ перед тем, как засесть в классных комнатах на всё утро. Когда мы разбивались на группы, то шагали в ногу.
Вид колледжа очень удивлял новичков. Ничего похожего на железобетонную коробку с разбитым на участки двором. Больше похоже было на деревню с огромными деревьями, под которыми скрывались симпатичные лужайки. Там был даже летний бассейн, у больших серых утесов. Мой отец был там один раз, когда отвез меня туда, и больше он никогда туда не приезжал.
- Если ты и здесь ничему не научишься, я тебе устрою…
- Фернан!
Вторым сюрпризом было кажущееся отсутствие дисциплины. Тут не было «надзирателей»! Сами ученики, назначенные или выбранные классом, следили за соблюдением правил заведения, и «старожилы» приглядывали за новичками. Существовали звания «старший по комнате», «аспирант», «капитан», и, наконец, «главнокомандующий». Я уже был готов получить эту высшую степень, но уехал из колледжа… У нас был довольно хорошо оборудованный зал, служивший и маленьким театром, и кинозалом. Я был ответственным за него, когда учился в пятом-шестом классах. Ученики ставили спектакли, которые естественным образом перекликались с тем, что мы изучали в классе: Мольер, Лафонтен, Корнель, и иногда – некоторые фарсы из числа «искусства комедии». Никогда не ставились пьесы целиком, только отрывки, например, из «Сида», или эпизод из «Учителя философии» Буржуа. Были у нас и кинопросмотры: «Войну с грязной водой» (
Мсье Бода, милейший наш преподаватель французского, исходил из принципов, что читать Мольера в нашем возрасте бесполезно, потому что мы не умеем его правильно читать. Нам необходимо было стать актерами-комедиантами. Только через игру – пусть и на любительском уровне – мы могли лучше понять автора и вникнуть в суть характеров его персонажей. Это верно, я никогда не смеялся, читая «Скупца» в школе. Бода, прежде всего, мечтал вернуть к жизни великих актёров. Часто он преувеличивал, расписывая личностные достоинства этих неподражаемых людей.
- Да, господа, они играли блестяще! Сарду! Вместо того чтобы щупать жалкую маленькую бутылочку J&B, спрятанную в шкафу Вашей комнаты, я бы Вам рекомендовал почаще захаживать в те же самые таверны. Возможно, тогда что-то и вышло бы из Вашего никчемного «бах!»
- Но, господин учитель, у меня нет…
- Всё верно, виски у Вас больше нет, он у меня. Назовите-ка мне Ваш любимый исторический персонаж.
- Хильперик. (Хильперик 1, король франков (561 — 584) из династии Меровингов. - Прим.пер.)
- Ничего себе! Можете обосновать?
Я удовольствовался тем, что вкратце изложил волнующую историю короля Нейстрии, и, разумеется, умолчал об истинной причине. В Кёр-Ля-Пти мы получали альманах, издаваемый в Керр-Ля-Гранд. В нём было всё! Когда следует собирать грибы, как дрессировать собаку, когда сажать тот или иной цветок или перепахивать землю, прогноз погоды на каждый день на год вперед, страничка некрологов местных жителей, и, наконец, короткие исторические справки о королях Франции, в особенности из династий Меровингов и Каролингов, немного приукрашавшие историческую правду. Именно оттуда я в первый раз узнал о Хильперике. Представьте себе, он обожал волосатых женщин! Они сводили его с ума! Когда он выезжал на охоту, это было несколько не то, что все себе представляют. Так как все девушки страны его знали, они сплетали волосы на своих ногах в ромбики, так, что получалось некое подобие чулков, в которых моя Мари сушила козий сыр.
Это видение волосатых женщин, прогуливавшихся в лесу, будоражило моё воображение в течение нескольких лет! Много позже я получил подтверждение тому, что знал о вкусах Хильперика, прочитав книгу «Хильперик, брат мой», написанную блестящим историком. Таким образом, страничка альманаха Керр-Ля-Гранд оказалась весьма неплохо осведомленной.
Бода довольно долго пристально смотрел на меня.
- А может, такую горячую симпатию этот сын Хлотаря завоевал у Вас благодаря своим свинствам? Между прочим, он убил собственного сына за то, что тот женился на своей тётке.
- Представляю, что бы с ним было, если бы он женился на МОЕЙ!
Всё это заставляет меня вспомнить забавную историю о моём свояке Франсуа Перье. Как-то он играл в Консерватории, представлял сцену из «Проделок Скапена», в присутствии Луи Жувэ. Последний, по окончании выступления, сказал ему: «Если бы Мольер мог тебя видеть, он бы перевернулся в гробу». Ничуть не растерявшись, Франсуа ответил: «Значит, лёг бы, как положено, после того, как он вчера видел в «Школе женщин»* тебя!».
*Имеется в виду комедия Мольера «
Когда я говорю, что Монтсель похож на маленькую деревню, я не преувеличиваю. Пансионеры жили в домах, носивших красивые названия: Прекрасная Садовница, Зелёный Павильон, Замок, Шале, Река, и другие, я не припомню все. В одном из этих домиков я насладился своим первым триумфом – рассказал о том, как провел свою первую настоящую ночь любви с двумя танцовщицами из Виши.
- Что, обе сразу??
- Да!
- Не может быть!
- Может.
- Как они это делали?
- Вот так.
- Не может быть!!!
- Может.
- И что? Им понравилось?
- Да.
- Не может быть!!
- Именно так.
- А ты?
- Что «я»?
- Ты-то что делал?
- Я делал вот так.
- Не может быть!
- Да, черт побери!
Нам казалось, что мы попали в песню Беко.
После моего поступления в колледж родители настояли, с согласия Бертье, директора, что, поскольку их работа часто заставляет их находиться вдали от Парижа, я не буду приезжать домой на выходные и каникулы. За исключением рождественских, разумеется. О, это Рождество, которое я на дух не переносил!
- Ты всегда получал отличные подарки!
- Мама, официальные праздники меня всегда раздражали. Все эти дни рождения, Новый год, именины, имел я их!
- А длинные каникулы? Разве ты не любил длинные каникулы?
- Нет.
Я обожал одиночество. Потому что это было одиночество, каким оно бывает только в юности. Одиночество, наполненное мечтами и планами. Это не было одиночество забытого всеми человека – чувство, которое, к несчастью, знакомо миллионам людей. Моё было одиночеством с образами разъехавшихся друзей, временем, которое кажется нескончаемым, детьми, чья жизнь протекала в другом месте, или которые больше не думали об этом. Недолгие прогулки, воскресный рынок, крошки хлеба для голубей, проблемы со здоровьем, телевизор… Я говорю вам об одиночестве, совершенном в своей свободе. Неудобство в том, что такое одиночество не способствует развитию любви к людям. Даже напротив, оно делает всё, чтобы нас от них отдалить. Отсюда и этот по сто раз повторяемый вопрос «Почему у Вас всегда такой вид, будто Вам всё надоело?» Людям даже не приходит в голову, что потому и надоело, что они – повсюду.
В Монтселе, не особо сблизившись с основной массой учащихся, я располагал некоторыми льготами. У меня были свои ключи от спортзалов, от библиотеки, и я имел право на один-два часа выходить в город. Конечно, Жуи-ан-Жоза по воскресеньям – это вам не Нью-Йорк. Посетив дом Оберкампфа и выпив кофе в единственном открытом бистро, можно было считать, что вы уже всё видели. Как бы там ни было, у меня была возможность ходить в театр…
Сумасшедшее количество людей верит в то, что я начал карьеру, следуя по стопам родителей. Миллионы сыновей булочников во всем мире не становятся булочниками сами, и это никого не удивляет; в моём же случае все уверены, что это – наследственное. Более того, смешивая совершенно разные вещи, проводят параллели между мной и отцом. Между тем я крайне мало соприкасался с закулисной жизнью и не располагал никакой информацией о профессиональной деятельности родителей. Естественно, я ходил на их спектакли, мне нравилась их игра, или не нравилась, - но мы обсуждали это очень редко. Моё желание стать артистом пришло извне. Точнее – это произошло в одно из тех самых «одиноких» воскресений, когда в Жуи-ан-Жоза гастролировали «Подмостки Франции» (Tréteaux de France – передвижная театральная труппа, имевшая статус национального драматического центра, созданная в
Так как на мне частично лежала ответственность за театр Монтселя, я чувствовал себя абсолютно уверенно, пересекая пространство с вагончиками, в которых переодевались актеры. Я разыскал там директора труппы, Жана Данэ.
- Добрый день, господин режиссер, меня зовут Мишель Сарду, я директор Монтсельского театра.
Не припомню точно, сколько мне было тогда лет, но несомненно, я был ещё достаточно юн. Жан, вежливо улыбаясь, посмотрел на меня с высоты своего роста (метр девяносто) и ответил:
- И чем я могу Вам помочь, любезный господин?
- Я бы очень хотел, чтобы ваша труппа дала представление в нашем театре, но у меня нет денег.
- А, теперь я вижу, - Вы и вправду самый настоящий директор театра!
Я в то время не имел понятия о правилах турне и даже на секунду не мог себе представить, что расписание труппы было определено на много дней вперед.
- Боюсь, в этом году это невозможно, но я уверен, у нас еще будет возможность встретиться.
Этот «следующий раз» заставил себя ждать тридцать пять лет, или даже больше.
Когда я и в самом деле стал директором театра, Порт-Сен-Мартан, он нанес мне дружеский визит, в разгар подготовки будущего «гвоздя программы» первого сезона. Он ничего не забыл.
- Ну и как, господин директор, всё ещё с трудом сводите концы с концами?
- Как обычно, Жан, как обычно. Поставить то, что мне действительно хотелось бы, невозможно в наши дни, по крайней мере, на дотацию!
- В любом случае я Вас поздравляю. Надо иметь недюжинное мужество, чтобы купить театр сегодня.
Филипп Нуарэ сказал мне то же самое на вечернем представлении Мольера:
- Я начал было писать Вам письмо, но передумал. Я не захотел Вам писать. Предпочитаю просто обнять Вас. Вы настоящий безумец!
- О да, настоящий… придурок!
- Мама!
К сожалению, спустя немного времени Жан покинул этот мир, и я так и не получил удовольствия увидеть его на сцене моего театра.
Однажды, когда я репетировал «Тот, о ком речь» Фелисьяна Марсо, жена Данэ принесла мне подарок от него. Перед смертью он взял с неё обещание подарить мне его указку. Это было нечто похожее на то, чем располагал Мольер: палочка, окаймленная белыми перьями у основания. Сейчас она занимает почетное место, рядом с такой же из Пале-Рояль.
- Помнишь, как Рузье хотел продать тебе Варьете и Пале-Рояль?
- Да.
- Я должна была его осадить.
- Почему?
- Потому что иначе вместе с последней рубашкой ты потерял бы и последние трусы!
- Будь уверена, я бы потерял только рубашку.
- Ты прекрасно мог бы просто играть в любом театре, необязательно его покупать!
- Это правда. Но, видишь ли, мне нравится, когда меня называют «господин директор».
- Ну вот, я абсолютно права. Ты полный придурок. Но почему именно этот театр?
- Вначале я сделал предложение владельцам Мариньи, но во время первого же делового обеда понял, что владелица и директор театра держат меня за дилетанта.
- А другие тебя просто поимели, невелика разница.
- Они сказали себе: «Вот перед нами простофиля, воспользуемся этим». Я же не дал себя провести.
- Ты хоть представляешь, какое количество народу решило, что ты миллиардер! Ты скажешь, лучше уж вызывать зависть, чем жалость,- но ты богат разве что долгами.
- Короче говоря, я взял реванш. Когда Мариньи был продан Франсуа Пинолу, Анн-Мари и я были приглашены Хоссейном на грандиозную главную премьеру «Дамы с камелиями». Мы ожидали в баре, и тут вдруг на меня словно с неба сваливается бывшая хозяйка театра, глаза полны слёз: «Если бы я только знала, я бы лучше продала его Вам».
- Один миг, и теперь уже она заставляет себя бегать за тобой. Я скажу тебе одну вещь, Мишель, кое-что, в чем ты никогда не отдаешь себе отчет. Мы живем во Франции. И здесь, во Франции, мы не смешиваем разные занятия. Первый успех кого-нибудь мы принимаем, второй успех – это уже вызов. Ты – певец, и что бы ты ни делал, для всех ты останешься певцом. Ты никогда не будешь для них «своим». Театр – это маленький мирок, где все знают друг друга и сосуществуют, начиная с первого курса Симона. Ты можешь стать самым лучшим, обрести успех, - для них ты навсегда останешься транзитным пассажиром, дилетантом. Что касается субсидирования, в этом вопросе ты абсолютно не знаешь, на что рассчитывать. Раньше у нас были меценаты, теперь – Социальная служба. Они меньше работают, но их гораздо больше. Когда-нибудь такое произойдет с самим Пинолем. Однажды он почувствует, что ему смертельно надоело быть блестящим дельцом, который никогда не был по-настоящему принят в комитете поддержки частных театров. Ему придется испытать то же самое разочарование, что и тебе.
- Самое забавное, что все наши лучшие актеры были как раз таки выходцами из кабаре или мюзик-холла. Мёрисс, Бурвиль, Габен, Де Фюнес, Серроль, не говоря уже о современных. А Лино, тот и вовсе начинал с кеча! (кеч – американская борьба – прим.пер.) Я забыл Монтана!
- Но и ему тоже пришлось весьма несладко в театре. Они каждый раз понемногу уничтожали его. Они не выносили, когда кто-то пытался усидеть на двух стульях. Его вознёс кинематограф. Вот только тебе смертельно надоело кино…
- Ты сама сказала, мы во Франции. Если бы завтра позвонил Тони Скотт и захотел, чтобы я сыграл у него третий кухонный нож, я бы спросил, сколько я должен ему за это заплатить. Здесь – нет… Последний французский фильм, который я видел, был «Сицилийский клан». Но ты не бери себе в голову, моё разочарование длилось недолго. У меня были другие желания в жизни, и особенно меня утешило, что зал Пон-Сен-Мартан благодаря моим усилиям стал привлекать немного больше публики, чем это было раньше.
- То, что должно было тебя добить!
- Ещё большим несчастьем было бы даже не попробовать. И потом, у меня было удовольствие каждый раз, приходя в театр, обнимать мою дорогую кассиршу. Она всегда находила оправдание, когда сборы были невысоки. Дождь, выходные, холод, мосты, сезон отпусков, покупательская способность… Но прежде всего – она всегда улыбалась.
- Твой «Семейный секрет» неплохо пошёл.
- Да. И, кроме того, играть вместе с собственным сыном – уже само по себе бесценный подарок.