Джонни по другую сторону зеркала
Par Francois Weyergans
Paris Match # 2553, octobre 1999
Paris Match # 2553, octobre 1999
Перевод: Лара Стрельцова
Фото: иллюстрации к статье в журнале
Желаем Вам приятного чтения и одновременно напоминаем о том, что данный материал является интеллектуальной собственностью. Материал защищен Законом РФ «Об авторском праве и смежных правах», а также международными правовыми конвенциями. Любое его использование без разрешения авторов статьи и/или владельца сайта является незаконным и может послужить причиной для судебного разбирательства. |
В аэропорту Тулона я прошу шофера такси отвезти меня в направлении Луметт в Раматюэлль. "Вы хотите сказать – в направлении Л’Умед? Вы едете к Джонни?"
В самолете я бегло просмотрел пять десятков статей, посвященных Джонни Халлидэю, в которых его поочередно величали то принцем скандала, то святым Себастьяном рока, то американизированным перевоплощением Бодлера (дословно!). Все эти с готовностью изложенные истории драк в ночных клубах и дружбы с бандитами, истории, полные скорости, алкоголя, наркотиков, непохожи на того, с кем я встретился несколькими днями ранее в Париже, на человека доброго и внимательного. Мы говорили о кино. Он выражал сожаление, что мечта и поэзия уходят из американского кино: "Им даже больше актеры не нужны, им нужны каскадеры! Одна деталь отлично указывает, до чего они дошли: они не только позволяют себе снять римейк "Психо", но в сцене убийства в душе забывают испачкать нож в крови. Такое ощущение, что только я один это заметил". Чуть позднее он произнес это волшебное слово, настоящий пароль – "Teppaz" - слово, восходящее к временам, когда еще говорили о проигрывателях и пластинках... Я увидел себя в моей юношеской комнате, слушающим рок-записи на моем Teppaz, переносном электропроигрывателе в форме чемоданчика, крышка которого служила динамиком. Джонни становился красноречивым: "Многие годы я брал с собой в турне мой Teppaz, я слушал пластинки в гримерке и в отеле. Мне повезло недавно найти один, почти новый. Человек, который вернул бы это на рынок, заработал бы состояние, пусть наши уши и привыкли к лазерным проигрывателям".
Как раз после разговоров о поэзии у Хичкока и о Teppaz прошлых лет, мы решили снова встретиться. Джонни позвал свою жену: "Летисия, подойди попрощаться с Франсуа, он уходит. Я пригласил его поехать с нами в Лораду".
Шофер такси сбрасывает скорость, чтобы показать мне пробковые дубы со стволами, почерневшими от пожара, и рассказывает мне о старых провансальских деревнях, построенных на высоте, чтобы защищаться от пиратов, опустошавших берег, когда он еще не стал Лазурным. Вместо того чтобы сказать ему, что я предпочитаю пиратов строительным подрядчикам, я отвечаю, что лучше знаю верхний Прованс: как если бы я говорил о Гренландии. Он родился в Вар. Он любит Вар. Он показывает мне холм: там – каштановая роща. Летисия Халлидэй меня предупредила: "Дорога узкая, вся из поворотов". Шофер говорит как Жан Жионо (гренландский автор): "Дорога перед нами завивается, красиво".Уже наступает ночь. Сентябрь. Я должен был вылететь на самолете в полдень, но не проснулся вовремя. Мои романы, я их пишу по ночам, и это неприятно - удаляться от того, который я заканчиваю, но не стоит отказываться от встречи, когда есть ощущение, что она будет плодотворной. Я говорю себе, что "обычно" двое таких людей, как мы, такой певец и такой писатель, не должны были встретиться, но эта расхожее представление. Противоположность "обычного", это что? Это – неожиданное. Он не прочел ни единой моей сточки, а я прошел стороной мимо всех его концертов. Единственное, что имеет значение – это настоящее. "Здесь и сейчас", говорят буддийские монахи. Я не должен был читать эти статьи: невозможно свести человека к его пресс-досье, даже если в свое время из них была извлечена польза. Джонни будет настаивать, чтобы я не читал трехтомник его автобиографии.
"Идея этих трех книжек, "Destroy", возникла у меня из-за книги Кита Ричардса "Гитара в венах", понимаешь, он подменял "гитарой" "шприц", и мне понравилась мысль сделать что-нибудь ненормальное, но не трать свое время на ее просмотр. То, что я делал в моей жизни, с тех пор, как я стал человеком… скажем так, взрослым… это не очень интересно! Я сожалею о многих вещах, об очень многих вещах между 1970 и 1990. Я делал грандиозные глупости. Я прожил годы, когда я мало что понимал, я был немного придавлен жизнью".
Такси едет вдоль посадочной полосы. "Это аэропорт де Ла Моль, - говорит мне шофер. – Он долгое время был закрыт. Полоса очень опасна из-за холмов, которые его окружают". В тот момент, когда мы появляемся перед домом, начинается дождь. Фары освещают пару вздыбленных лошадей на рельефе металлического портала, который открывается дистанционным управлением. Из-за огней и пальм, я думаю о "Prive" *, который остается для меня лучшим фильмом Альтмана. Джонни всегда говорит о Джеймсе Дине и Монтгомери Клифте. Я мысленно отмечаю: "Поговорить с ним об Элиоте Гоулде в "Le prive".
Приятно приехать вечером в незнакомый дом: он более таинственен. Первый вопрос
Джонни: "Тебя не очень трясло в самолете?". Его очень интересует все, что есть телесного. Как только заходит разговор об организме, он делает стойку, касается ли это спазма, растяжения, операции. Или физических упражнений. Или питания. Я открываю Джонни-диетолога! Не сильно ортодоксального, конечно. Мы сравниваем психостимулирующий и кардиотонический эффекты кофе и чая. Я расхваливаю ему достоинства китайского зеленого чая, позволяющего оставаться бодрым (и трезвомыслящим).В одном магазинчике в Орли-Сюд я купил большую коробку шоколадных конфет, которую я преподношу хозяйке дома. Летисия смущена: "Я не привыкла, чтобы обо мне думали!". Я сержусь на себя за то, что привез конфеты, слишком банальный подарок. Я хотел привезти набор японских специй, который можно найти на рю Франсуа-Миро у Каз, но у меня не было времени туда зайти. Я подумал о нем, не зная, что Летисия Халлидэй жила несколько месяцев в Японии (в Осаке), когда она была подростком, и что она умеет делать суши.
Стол уже накрыт. Я насчитываю дюжину приборов! Джонни шепчет: "Я бы так хотел, чтобы меня оставили в покое. Я устал, а нас будет двенадцать за столом". Он кладет кубики льда в стакан с белым вином: "Я записал диск, затем отправился в изнурительное турне, а потом занимался рекламой диска, и теперь мне хочется покоя. Диск "Sang pour sang" я записал за восемнадцать дней. Нужно было его закончить самое позднее двадцать седьмого июня, потому что мы отправлялись в турне двадцать восьмого. Оставалось записать одну песню, "Je t’aime comme je respire". В последний момент я не хотел ей заниматься. Было семь часов вечера. Мне, тем не менее, хотелось немного поспать, прежде чем отправиться на следующий день в Гренобль. Я сказал: "Я спою ее два раза". К одиннадцати часам это было сделано. Записывались только я и пианист. Я даже не слушал пробные версии. Я сказал им: "Я вам доверяю. Добавим скрипки позднее, я соглашусь". Понимаешь, эта песня не станет хитом, но она мне нравится. Во время турне я часто думал об этом диске, и я думал, не получилось ли у меня халтурно. Я начал, не торопясь, его слушать. И вот, я совершенно искренне полагаю, что это мой самый лучший альбом за последние десять лет. Во всяком случае, он более всего на меня похож. Это портрет того, кто я сейчас".
Я чувствую себя уютно в этом доме. Летисия мне скажет: "Каждый раз, когда Джонни приезжает сюда, ему нужно два или три дня, прежде чем он почувствует себя уютно. Ему нужно адаптироваться к дому. Здесь он пережил слишком много тяжелых моментов. Я сменила всю обстановку, чтобы он смог забыть о прошлом".
На стенах гостиной – несколько литографий Ива Браера, представляющих собой провинциальные пейзажи: "Ван Гог был для меня слишком дорог!", - комментирует Джонни. Каких художников он любит? Ответ: Норманн Рокуэлл, Магритт, Энди Уорхол, Эдвард Хоппер.
В центре гостиной – белый рояль. Я спрашиваю Джонни, в чем он видит разницу между роялем и гитарой. "Я играю только на гитаре. Рояль – он более законченный. А я – незаконченный".
Мы сидим в больших, необычайно комфортных креслах. Можно подумать, что мобильные телефоны размножаются между собой на низеньком столике. Джонни смотрит на меня: "Я начал читать твою последнюю книгу. Ты – такой же, как я, а? Тебе знакомы сомнения и отчаяние". Быть как он, вот что имеет значение. Он ищет сообщников. Об одном фильме, который нравится нам обоим, к примеру, о "La Strada", он скажет: "Этот фильм, он – как мы". Франсуаза Саган написала ему песню: "Когда она пишет "Эхо моей жизни меня пугает", она говорит, как о себе, так и обо мне, она пишет, как для себя, так и для меня, мы похожи, она – как я".
После Феллини и Саган возникает Бог: "Что ты думаешь о Боге, Джонни?". - "Бог мой! Этот вечный Бог… Нужно в него верить, нужно обязательно верить во что-то… Бог, для меня, это – Иисус Христос, первый герой моей молодости. Он умел привлекать к себе толпы! Бог, он – как я: мы верим в одни и те же вещи".
Я говорю с ним о пробковых дубах, о каштанах, которые я видел, подъезжая. "Это я решил посадить все эти деревья, которые есть здесь. Ты увидишь завтра. Здесь есть очень красивые оливковые деревья. Поначалу участок был сплошь в камнях. Я все велел взорвать динамитом. Местные жители боялись, они думали, что я собираюсь строить супермаркет! Сад часто разоряют кабаны, до такой степени, что порой можно подумать, что тут поработали бульдозеры. Это удивительные звери, кабаны. Я их обожаю, но их у меня немного меньше, чем в государственных лесах!".
Мы перемещаемся за стол. Я слышу, как Джонни произносит во второй раз: "Я устал". Я рассказываю ему о том интервью, которое у него взяла Маргерит Дюра, и которое я прочитал недавно в самолете. Ему тогда было 21 год, и Дюра написала: "Он признался мне, что он в настоящий момент сильно устал". Джонни мне отвечает: "Да, мне было очень трудно чувствовать себя легко в моей профессии, я испытываю постоянный стресс от необходимости делать что-то, потом делать еще что-то и еще. Я постоянно говорю: дайте мне время. Но в моей профессии мне не дают времени. Постоянная спешка. Это вызывает у меня ужас. Мне бы хотелось иметь время, чтобы поразмыслить. Но эти даты! Эти проклятые даты! Я вынужден смириться. Это ужасно тягостно. Я никогда не могу сказать: мне нужно еще две недели. Это выматывает. Опустошаешься слишком быстро, одним махом. И Бог знает, достанет ли у меня сил. Чтобы уснуть, нужно принимать тройные дозы!".Он закрывает глаза. Он должен инстинктивно понимать, что на сцене усталость еще и придает силы и подталкивает вас к лучшему, что в вас есть. Исполнитель маскирует недостатки музыки или слов. Но здесь нет ни сцены, ни музыки, только этот человек, который сейчас понижает голос: "Мне нравится себя разрушать. Я хочу себя разрушать. Всю мою жизнь я это делал. Я хотел бы найти роль в театре, которая позволяла бы мне разрушать себя каждый вечер. Нужно будет поискать у американцев".
Летисия слушает, не вмешиваясь. "Когда я впервые увидела Летисию, - скажет мне Деста, кузина Джонни, - я подумала: она не понимает, в какие джунгли она входит! Но Джонни обрел с ней ту тихую атмосферу, какая окружала его в детстве и отрочестве". Джонни мне признается: "Моя жена – это моя опора. Я столько всего должен был пройти, прежде чем мне выпала эта невероятная удача встретиться с ней!".
Он уводит меня в комнату, где установлен большой видеопроектор: "Я покажу тебе кино, которое мне нравится. Это первый фильм братьев Коэн. Мне дали эту кассету, потому что его французское название, такое же, как и у моего диска "Sang pour sang" **. Фильм датирован 1984 годом. Как я умудрился пропустить его тогда? Актрису зовут Френсис МакДорманд. Как она прекрасна! В этом фильме есть все, что может нравиться: скорость, четкость, строгость".
Через полчаса Джонни исчезает. Он отправился спать. У меня уходит пять минут, чтобы понять, как остановить фильм. Я обещаю себе купить кассету в Париже, и возвращаюсь к себе в комнату. Я опасался, что меня будут водить по ночным клубам Сен-Тропе, и вот, я уже давно так рано не ложился спать. Двадцать минут первого.
На следующий день утром, в половине двенадцатого, я нахожу Джонни с чашкой кофе, упаковкой Canderel и мобильником. Он звонит своему сыну. Ему бы хотелось, чтобы я с ним встретился. "Алло, Давид, это папа. Тебя нет, как обычно. Мне захотелось оставить тебе сообщение. Давид, это папа. Ответь мне, если ты там. Алло… алло… Давид… Перезвони мне". Мы остаемся в гостиной. Джонни рассказывает мне о себе: "Когда я впервые вышел на сцену, мне было три года. Это было в Лондоне. Мои кузины нашли мне роль – если так можно выразиться – негритенка в "Калигуле" Альбера Камю. Кажется, я что-то подносил императору. Мне об этом рассказывали, иначе я бы об этом и не вспоминал. У меня ощущение, что я прожил дюжину жизней, постоянно оставаясь тем же, увы! Я могу отнести на свой счет стихотворение Бодлера: "У меня больше воспоминаний, чем, если бы мне было тысяча лет". Я обожаю Бодлера. Более чем! Я ему поклоняюсь. Если кто-то и страдал от одиночества, так это точно он. Как можно жалеть себя, когда подумаешь о нем? Я бы вполне мог процитировать одно из его стихотворений в своих концертах. Почему бы не "L’invitation au voyage"? "Mon enfant, ma soeur, songe a la douceur..." ***. Я однажды исполнил на гитаре "Jeux interdits" ("Запретные игры"): люди этого совсем не ожидали. Но я посещал уроки классической гитары в Женевской консерватории. Я принадлежу к артистической семье. Моя тетя была актрисой немого кино, мой дядя был флейтистом, а мой отец был солистом балета в театре де ля Моннэ в Брюсселе, затем он стал актером. Во Франции он играл Мольера в постановке Шарля Дюлена. Обе мои кузины, Деста и Менэн, были тоже солистками балета. Девушки, на половину бельгийки, на половину эфиопки. Их отец был консулом Эфиопии в Бельгии. Моя семья не была неинтересной! Этот консул, мой дядя, экс-консул, получивший политическое убежище в Париже, когда я с ним познакомился, рассказывал мне о Лоуренсе Аравийском. Мои глаза были похожи на его глаза, говорил дядя. Имя Лоренса Аравийского заставляло меня мечтать. Я не очень представлял, кто это был.
Тем не менее, мой отец бросил меня, когда мне было восемь месяцев. Моя мать не могла кормить меня грудью. У
нее был плеврит, но в самый разгар оккупации у нас была возможность добывать порошковое молоко благодаря связям экс-консула Эфиопии. На черном рынке порошковое молоко стоило состояние. Мой отец ушел, забрав с собой бутылочки с молоком, которые он, несомненно, продал! Позднее, когда мальчишки из квартала спрашивали, кем был мой отец, и когда я им отвечал, что я его не знал, они издевались надо мной: "Ты – сын фрица! Поэтому ты его не знаешь, своего отца. Сын фрица!". Это было трудно переносить".
Прочитав различные интервью, я знал, что было потом: Джонни вновь увидит своего отца (или, точнее, увидит его впервые после раннего детства), когда станет знаменитым и будет служить в армии. Его отец продал фотографии этой встречи журналу сенсаций, как тогда выражались. У ворот казармы его обнимает незнакомый господин. Вспышки. Джонни еще раз рассказывает мне историю: "Мне было жаль его, но я на него сердился. Какая это для меня пощечина! Меня растила старшая сестра моего отца (она была на двадцать лет его старше. Именно ей я обязан своей карьерой, она развивала мою артистическую сторону. Иначе кем бы я стал? Я, может быть, стал бы адвокатом, плохим адвокатом. Моя тетя взяла меня в Лондон, куда она сопровождала своих дочерей, сразу же после Освобождения. Я бывал в кулисах на всех великих балетах Чайковского. В чтыре года у меня получалось имитировать танцовщиков. Затем я поехал вместе с моими кузинами в Италию. В Неаполе мы оказались без гроша в кармане. Мне было семь или восемь лет, кажется. Я продавал американским солдатам шерстяных зверушек, которых делали мои кузины.
Возвращаясь к моему отцу, я пытался ему помогать. Я купил ему квартиру. Он, можно сказать, устроил в ней пожар. Он предпочитал ночевать в Армии спасения. Я покупал ему одежду. Он ее сразу же перепродавал. Я пытался наладить диалог с ним. Он посмотрел мне прямо в глаза и заявил мне: "Ты – сын, которого у меня не должно было быть". Это не совсем тот тип фразы, который помогает жить. Мой отец меня ранил".
Джонни пятьдесят шесть лет. Скоро исполнится десять лет с тех пор, как умер его отец. Он говорит об нем спокойным голосом, но рана еще есть, и она навсегда останется частью его жизни. Он оказался единственным человеком на похоронах его отца: "Никого, ни друга, ни женщины, у того, кто был великим соблазнителем. Он умер одиноким и, думаю, ему этого хотелось".
Я смотрю на Джонни, человека с восьмьюстами песнями, на того, кто мечтает стать в третий раз отцом, и понимаю, что он никогда не сможет никому объяснить, что он почувствовал, когда оказался один (думаю, что его сопровождал друг) у гроба своего отца на кладбище в бельгийском Шербике. Я слышу, как он говорит: "Может быть, мне стоит написать песню о моем отце, написать самостоятельно, без посторонней помощи…".
Последний день в Лораде. Мы возвращаемся в Париж. Джонни объявляет мне, как радостную новость, что хорошая погода позволит его самолету вылететь из маленького аэропорта де ля Моль, что неподалеку. Но это крошечный аэропорт, который я видел, приехав на такси, опасный аэропорт! Мы – на борту восьмиместного самолета. Во время взлета Джонни приспускает темные очки: "Полоса, действительно, очень короткая!". Через час и десять минут мы прибываем в Бурже. Благодаря своим турне, Джонни знает все аэропорты Франции, "Даже аэроклубы", - уточняет он.
Вернувшись к себе, я снова вижу свою кошку и свою библиотеку. (Моя подруга в отпуске на Иль де Ре). Перед моим отъездом, когда я объявил, что еду к Джонни Халлидэю, мои друзья нашли это неожиданным с моей стороны. Они думали, что я буду развлекаться, веселиться, гулять и купаться: "Если ты едешь в Сен-Тропе с Джонни, готовься к бурной жизни!".
А что произошло? Я не выходил из дома. Джонни тоже. Мы сидели друг напротив друга в креслах в гостиной, которые поближе к кухне. Мы могли молчать полчаса, или же он слушал сообщения на своем мобильном, и давал мне прослушать то или иное, когда это были сообщения от его друзей в депрессии. Я рассказывал ему о романе, который пишу, о любви и деньгах (о вещах, которых всегда не хватает). Двое, разменявших пятый десяток, рассуждают о любви и едят сандвичи с сосисками и кислой капустой (с бульоном из домашней птицы и пастой, это то, что мой хозяин предпочитает есть).
Избранные моменты из рыцаря и трубадура Джонни о любви: "Мы не выбираем любовь и не планируем возраст наших спутниц. Влюбляешься не в возраст, влюбляешься в женщину. Когда это должно случиться, это случается, касается ли это роли или любовной истории. К тому же, если мы форсируем какие-то вещи, выходит плохо или не выходит совсем. Моей жене 25 лет, и у нас будет ребенок. Может быть, я впервые увижу, как ребенок будет расти рядом со мной, в моем доме. Нужно, чтобы он родился до того, как мне исполнится шестьдесят, это все, что я от нее прошу".Молчание. Джонни уточняет: "Есть любители поговорить, я же немногословен. Мне не нравится говорить лишь бы что. Я столько всего накапливаю в своей голове, наблюдая за другими, незаметно". Снова молчание.
Джонни звонит мне ночью. Я говорю себе, что так хорошо не бывает. Я боялся встретить принца скандала. Я встретил человека трогательного, хрупкого и очень симпатичного. Мечта всей моей жизни – чтобы меня считали симпатичным.
* - The Long Goodbye, реж. Rober Altman; в ролях: Nina Van Pallandt, Sterling Hayden, Elliot Gould.
** - Просто, как кровь, 1984
*** - Стихотворение Шарля Бодлера "Приглашение в путешествие": Дитя моё, сестра моя, подумай о нежности...